Кобзева Глафира. А по Красному бегали верблюды

 

Мы с семьей приехали в Новониколаевск — купеческий торговый город. Шел 1922 год. Самое центральное место занимала рыночная пло­щадь, как раз там, где теперь стоит оперный театр. Богатая торговля была, бойкая. Мясо — тушами, гуси — возами, яйца — коробами. А в глубине базара кудахтали куры, кричали петухи, блеяли овечки, игогокали лошади — там продавалась всякая живность. У Доходного дома (нынче здесь супермаркет и биржа) была своя биржа — извозчиков. Здесь лихачи поджидали седоков.

 

По Красному проспекту сновали туда и сюда пролетки, лошадки цокали коваными копытами по булыжной мосто­вой — искры во все стороны! Красота! Иногда папа брал нас с собой «в город», усаживал в пролетку, и мы важно, словно какие-нибудь господа, ехали на рынок или еще куда. Один раз выезжаем с Колыванской на Красный, смотрим, папа за­беспокоился, затпрукал, лошадь еле сдерживает. Что случи­лось? А это по проспекту мчатся запряженные в тележки вер­блюды! Казахи привезли на базар кумыс да баранину. Верб­людов лошади очень боялись, хрипели, бились в поводьях, путались в постромках или несли. Беда! Поэтому нашего Во­ронко папа всегда зашоривал, чтобы, не дай Бог, не испугался, не натворил дел, если увидит верблюдов, которые не редкостью в Новониколаевске.

 

Мой папа — извозчик. Частный элемент. У нас во дворе целых две лошадки: одна ломовая, могучая — для вспашки огородов, для перевозки тяжестей, и красавец рысак Ворон­ко. Каждое утро папа одевался потеплее и отправлялся на биржу. Мы любили смотреть, как он одевается на работу: большие пимы-самокаты, теплый и нарядный бешмет — та­кая двубортная дубленка на лисьем меху со стоячим бараш­ковым воротником, бобровая шапка. А еще он подкладывал себе на спину собачью шкуру, чтобы не продувало.

 

Извозчики, у которых были справная упряжь и хорошая лошадь, стоили дорого. Прокатиться из конца в конец Ново-николаевска стоило целых 75 копеек. И конечно, разные там господа нэпманы старались нанять справного лихача на го­рячей лошади. Лошадок наш папа очень любил, хорошо за ними ухаживал, холил и берег. Папа вообще любил, чтобы все было красиво. У него все было необыкновенное — и дуга, и гнутые оглобли (до сих пор их на даче храню), а уж про пролетку и короб для седоков и говорить нечего. Зимой си­денья затягивали медвежьей полостью для тепла, а летом — дорогим сукном с кистями и галунами. Нарядно, прямо не­возможно сказать как. Да и лицом мой папа был пригожий: он не пил, не курил, был свежий, приятный, поэтому седоков у него было много.

 

Папа был человеком очень верующим, даже когда печ­ку топил, творил молитву, нес каждую копейку в дом и лю­бил радовать нас, пятерых детишек, гостинцами. Возвраща­ется вечером домой, а мы ждем-не дождемся: «Папочка при­ехал!» А папочка достает из-под сиденья гостинцы всякие и снедь для дома: то конфетки на палочках, то печеньице, то вафельки, потом ветчину, другую еду. А то привезет целый короб ценной какой белой или красной рыбы — тогда всего полно было.

 

Дом наш был на улице Тургенева, между улицами Шоло­хова и Грибоедова. Это я для того рассказываю, чтобы вы по­няли, что в то время это место было окраинным, в каких-нибудь двухстах-трехстах метрах от нас уже начинался лес. Толь­ко он был не сосновый, как вдоль Оби, а березовый: сквоз­ной, солнечный, до того нарядный, что и передать нельзя. Ягод и грибов там было — пропасть, цветов — море прямо. А еще у нас был большой, веселый и просторный двор. Как осень начинается, зима — сено везут возами. Оно золотом отлива­ет, травой пахнет, а в нем ягод полно сухих и цветов. От аро­мата — голова крутом. А сена много надо было: две лошади, да корова, да теленок каждый год.

 

А сам дом был небогатым, хотя уютным и теплым. Был он сложен из земляных пластов. Купили мы его сразу по при­езде за 8 миллиардов рублей. Продавец был человеком бес­совестным, потому что, как оказалось, продал дом с жиль­цами. Мы приехали, а там — цыганская семья! Упал цыган отцу в ноги: «Не гони нас, хозяин! Куда мы зимой с ребя­тишками? Пожалей деток, мы тебе вреда не сделаем. Позволь одну комнатку занять!» Папа был человеком добрым и не стал выгонять цыган. Так они и жили с нами, пока мы себе в той же ограде не построили новую избу. И правду сказать, не воровали цыгане, не баловали, не пили. Были веселые, часто песни пели. Только один раз старшая дочка не удер­жалась и стянула с чердака повешенные для просушки ма­мины бурки. Уж больно были хороши — все белые, а по го­ленищу красный узор, нарядные да модные. Но и тут, ска­зать надо, деньги за них сразу вернули и опять стали жить дружно.

 

Цыган умел ворожить, и к нему часто ходили, если у кого какая пропажа случалась. Он погадает и всю правду скажет. А если у кого скотину из дома свели или лошадку украли, то попросит, бывало, чтобы принесли веревку с нее или уздечку, перепутает ножки стола и говорит: «Идите до­мой и ждите». И верно, проходит время, и пропажа сама домой возвращается. Часто так было. Мы с сестренкой под­смотрели, как он это делает, и один раз решили сами попро­бовать. Мама тогда продала нашу корову, ну а мы и перепу­тали на кухне ножки у стола потихоньку веревочкой с нее. И что бы вы думали? Назавтра корова приходит под ворота! А потом и новый хозяин: «У меня корова пропала!» Мама говорит: «Корова у нас. Сама явилась!» «Ничего не пони­маю, — говорит хозяин, — спокойная сначала была, а по­том как стала биться, рваться, не заметил, как ушла». После уж мама пришла на кухню и увидела нашу веревочку. Вле­тело нам тогда и от папы, и от мамы.

 

Я хоть и маленькая была, помню, как умер Ленин. Вдруг все загудело: все городские гудки разом. Мы на улицу выско­чили, а там студено, мороз аж в воздухе висит, и гудки ревут-разрываются.

—  Мамочка, что случилось?

—  Это, дети, умер вождь!

Кто такой вождь, мы не знали, но поняли, что случилось что-то страшное и непоправимое.

 

А еще помню отлично, как в 1926 году горели Бугры — деревня на том берегу Оби. Ой, горела! Пламя кидалось, ме­талось на полнеба, летало от дома к дому, и не было от него спасения. И даже нам, через реку, было жутко. Тогда по до­мам пошло священство: «Выходите на улицу с иконами!» И, как сейчас вижу, выходит наша мама из дому, а в руках у нее на вышитом полотенце икона Николая Чудотворца. И у со­седнего дома люди с иконами, и дальше, по всей улице. Стали тут все молиться, креститься, напевы церковные петь. И что бы вы думали? Огонь-то сам по себе и унялся! А ведь никто его не тушил — пожарные не подоспели. Люди тогда говори­ли: «Чудо Божие!»

 

Кобзева Г. А по Красному бегали верблюды [отрывок ] // Мой Новосибирск : книга воспоминаний / авт.-сост. Иванова Т. - [Новосибирск], 1999. - С. 8-14.

Добавить комментарий